Театр одного актера. Резюме Джона Гальяно: от Dior до Maison Margiela

В 1984-м соосновательница лондонского магазина Browns Джоан Бернстайн выкупила всю выпускную коллекцию «Инкруаябли» Джона Гальяно, посвященную парижской богеме конца XVIII века — воодушевления событием дизайнеру хватило на основание бренда имени себя в том же году. Посодействовал в этом инвестор Иоганн Брун — но в 1988-м он обанкротился и Гальяно пришлось искать нового. Поиски, ради которых Джон перебрался из Лондона в Париж, привели его к дизайнеру Фейсалу Амору, который помогал новой марке (в том числе попасть в календарь парижской недели моды) до 1993-го. После на помощь пришел банкир Джон А. Балт — на его деньги Гальяно даже открыл ателье около площади Бастилии. А вскоре познакомился с Анной Винтур и ее правой рукой Андре Леоном Телли, который в свою очередь свел Джона с Сао Шлюмберже.

Французская светская львица увлекалась коллекционированием и модой, поэтому решила проспонсировать шоу John Galliano осень-зима 1994/1995, после которого дизайнера и заметил Бернар Арно. Под нужды дизайнера был даже отдан ее особняк XVII века в  центре Парижа. Тогда же LVMH купил 93% John Galliano — Джон был креативным директором собственного бренда вплоть до 2011-го. При этом, несмотря на постоянные сложности с финансами, почти три десятка лет Гальяно удавалось сконцентрироваться на созидании: и в итоге добиться того, чтобы его характерный почерк узнавал каждый причастный к моде — в какой бы марке ни работал дизайнер. Тяготеющий к вещам Викторианской эпохи и эпохи Возрождения (не зря же на последнем курсе Central Saint Martins Гальяно подрабатывал костюмером Королевского национального театра и проводил большую часть свободного времени в Музее Виктории и Альберта), романтик Джон миксовал их с гламуром и панком, а показы превращал в спектакли — финальный выход всегда принадлежал ему, переодетому то в Наполеона, то в Джека Докинза, героя «Оливера Твиста».

Назначение Гальяно креативным директором Givenchy (кстати, по рекомендации Анны Винтур) в 1995-м шокировало как минимум всю индустрию, а как максимум — самого Юбера де Живанши. Говорят, он узнал об этой перестановке из прессы, — новость опубликовали его же сотрудники вскоре после ухода отца-основателя из собственного дома. Бурная реакция объясняется тем, что Джон, по сути, стал первым за полтора века британским дизайнером, возглавившим французский бренд. Впрочем, пребывание Гальяно в марке длилось всего год, за который он успел создать две коллекции готовой одежды и две — высокой моды: сделаны они были скорее в собственном стиле (опять-таки историзм, помноженный на провокацию), чем в стиле Живанши — если не считать едва уловимые отсылки к наследию Юбера.

Так, его дебютная кутюрная коллекция весна-лето 1996, показанная на парижском стадионе Stade Français, была построена на смешении отсылок к историческим эпохам и посвященных им произведениям. Например, начало XVIII века он иллюстрировал «Принцессой на горошине» (шоу буквально началось сценкой с моделями, сидящими на шестиметровой стопке матрасов) Ханса Кристиана Андерсена, а середину XX века — «Завтраком у Тиффани» Блейка Эдвардса. Отсюда обилие практически бальных платьев, рюш, оборок, бантов и, главное, фантазийных головных уборов. «Гальяно наняли потому, что у него воображение лучше, чем у большинства», — писал тогда The New York Times, подмечая успех показа. Этот же успех (читайте высокий «коэффициент медийности», что, правда, тогда еще не был придуман, а то и посчитан компанией Launchmetrics), вероятно, и побудил Бернара Арно, — владельца конгломерата LVMH, которому принадлежит Givenchy, — перевести Джона Гальяно в Dior.

В Dior, куда Гальяно пришел на место отошедшего от дел Джанфранко Ферре, дизайнер захватил и театральность, и историзм, и гламур, и панк. В этом же модном доме Джон придумал свои первые it-сумки — Saddle и ее предшественницу Gaucho, напоминающие, понятно из названия, седла для лошадей. В целом дела шли неплохо: например, модные критики обожали коллекции Гальяно, вдохновленные то Марией Антуанеттой, то Клеопатрой, то… бездомными — вспомнить провокационное кутюрное шоу весна-лето 2000 с нарядами из переработанных и архивных тканей (кстати, платье из той коллекции с «газетным» принтом настолько полюбилось Кэрри Брэдшоу, что она надевала его аж дважды). Любили его и клиенты: говорят, ему удалось увеличить выручку бренда в три раза.

Рукой Джона была создана и самая необычная, обсуждаемая и по-настоящему культтовая сумка — речь, как вы знаете, о Saddle Bag. Историй о том, как появился аксессуар, немало, но большинство уверенно проводят связь сумки-седла с фотографией Хельмута Ньютона «Saddle I, Paris». Сам же модельер объяснил необычную форму сумки своим желанием создать «смелый, грациозный и сексуальный аксессуар, который носит женщина, готовая залезть на лошадь прямо сейчас». «Седло» мгновенно стало популярным и полюбилась звездам — от Пэрис Хилтон до Сары Джессики-Паркер и Сиенны Миллер. В своей современной версии Saddle Bag была представлена на показе осень-зима 2018 — сумка стала вместительнее и появился удобный плечевой ремень, чтобы отвечать запросам современных и занятых женщин.

Особо трогательный и очень редкий момент в истории моды: после скандала 2011-го, который на несколько лет оборвал карьеру модельера, первым человеком, публично поддержавшим Джона, стал Оскар де ла Рента. В начале 2013-го он предложил опальному дизайнеру работу — а точнее место в дизайнерской студии своего модного дома. «У Джона много проблем, но он отличный парень. И я рад тому, что дал ему второй шанс. Надеюсь, он все это переживет», — комментировал тогда Рента свой дружеский жест в разговоре с WWD. Так, в обязанности Гальяно вошла помощь с коллекцией Oscar de la Renta осень-зима 2013/2014. Сам он на шоу не появился, но тот же The New York Times, словно играя в «угадайку», умудрился разглядеть его в растрепанных волосах моделей и том, как на них были повязаны пояса: «Высшая оценка Оскару де ла Ренте за проявленное понимание и прощение. И Гальяно — за то, что он оставался незаметным».

Немалую роль в прощении Джона всем миром сыграл и Ренцо Россо, президент холдинга OTB, — ведь в 2014-м именно он предложил дизайнеру место креативного директора тогда еще Maison Martin Margiela. И хотя, говорят, Мартин сам одобрил кандидатуру дизайнера, в самом начале, еще до дебюта, многие считали выбор Россо как минимум парадоксальным — неужели такой громкий (да еще и скандальный) Гальяно сможет стать «наследником» такого тихого Маржелы? Спустя десяток лет работы дизайнера — он сложил обязанности креативного директора в 2024-м, уступив их Глену Мартенсу — вопрос можно считать исчерпанным. Гальяно научился (или это прирожденный дар?) грамотно совмещать свою театральность с деконструкцией отца-основателя, которую, впрочем, тоже страстно любил — как и блошиные рынки.  

Да и чего стоит его последнее шоу для бренда Maison Margiela Artisanal 2024, которое индустрия назвала «лебединой песней» еще до того, как Джон опубликовал прощальное письмо в соцсетях. После него же появилось много теорий о будущем дизайнера — чаще всего ему пророчили возвращение в Dior или в John Galliano. Первого уже не случилось — ушедших Марию Грацию Кьюри и Кима Джонса сменил Джонатан Андерсон. Ну а на второе еще есть надежда: сейчас John Galliano все еще принадлежит LVMH, а судя по тому, что Арно был не против желания Андерсона пригласить Гальяно на показ его первой кутюрной коллекции Dior, — Джон заседал в первом ряду под боком Анны Винтур, — лед тронулся. «Все раскроется, когда придет подходящее время», — писал Гальяно. Остается написанному верить.